Я вышел ростом и лицом — спасибо матери с отцом. Провидение, словно лукавый и добрый волшебник, наградило меня друзьями-бабниками. Где бы я ни жил, куда бы ни переезжал — они находили меня сами. Или я находил их.
Вокруг каждого непременно кружилась целая карусель женщин: замужних и свободных, разведённых и овдовевших, юных и уже познавших жизнь. Понять устройство этой волшебной карусели я так и не сумел — да и не особенно хотел.
Может, то была наследственность, доставшаяся ещё от родителей? Или само небо решило одарить моих друзей странным, почти сказочным даром? Кто знает…
Сам я отношусь к прекрасной половине человечества с тихим пиететом — с тем же глубоким уважением и почти благоговением, с каким отец когда-то смотрел на мать.
А моим друзьям судьба, видно, и впрямь подарила особый талант: притягивать женщин, словно магнит притягивает железную стружку. Не знаю, что именно они делают, каким воздухом дышат и какой невидимый аромат носят, — но женские сердца склоняются к ним сами.
Быть может, дело в умении создавать вокруг себя лёгкую, почти праздничную атмосферу. Или в той редкой смеси харизмы и доброго, чуть озорного юмора, от которой даже самые серьёзные дамы вдруг начинают улыбаться. А может, это и вовсе маленькое ежедневное волшебство настоящих дамских угодников.
Как бы там ни было, мои друзья оставались непревзойдёнными знатоками женских сердец — и жизнь рядом с ними всегда пахла приключениями, смехом и лёгким, ни к чему не обязывающим счастьем.
Глава 1. Макей
Если жаждете богатства — ищите друзей с тугими кошельками. Если жаждете женских улыбок — держитесь друзей-бабников. А если хотите и того, и другого разом — становитесь султаном.
Первым моим другом-бабником был Макей — Андрей Макеев. Мы столкнулись, как сталкиваются два случайных странника в ночи: его уже дубасили трое у Дворца культуры на улице Ленина в Красном Селе под Ленинградом. Я, одержимый своей дурацкой, почти рыцарской справедливостью, впрягся в драку — трое на одного показалось мне непристойным нарушением гармонии мира. Так мы и подружились. Нам обоим было по двадцать. Я только-только демобилизовался из Советской армии и три месяца мог, по тогдашним законам, не работать — три месяца свободы, пахнущей порохом и ожиданием.
Позже выяснилось, что один из нападавших был братом девушки, которую Макей склонил и, как ветер, оставил. Но тогда мы ещё ничего не знали.
Мы с Андреем были одного роста и сложения. Он — местный, и лицо его до странности повторяло лицо Дмитрия Харатьяна, того самого героя «Зелёного фургона», чья премьера только-только прогремела по кинотеатрам страны. Фотографии актёра украшали обложки журналов, а открытки с его улыбкой продавались в каждом киоске «Союзпечати». У Макея всё совпадало: черты, причёска, даже родинка — словно природа решила сыграть добрую шутку. И он, разумеется, пользовался этим сходством с той же лёгкостью, с какой птица пользуется крыльями. Ни дня без женского внимания.
Обычно всё начиналось так:
— У тебя деньги есть? — спрашивал он, и в голосе звучала не просьба, а почти торжественная уверенность.
— Да, — отвечал я. Отец учил: у мужчины всегда должны быть деньги. Я любил отца и слушал его, поэтому карманы мои никогда не были пусты.
— Надо бухла взять. В общагу к ткачихам пойдём. Неудобно с пустыми руками, — объяснял он с видом человека, которому судьба сама подсказывает верный путь.
Все его мысли, все разговоры, все движения были связаны исключительно с женщинами — словно он жил в мире, где каждая дверь открывалась улыбкой, а каждый вечер обещал новую историю. Телефоны тогда стояли в железных будках, и звонок стоил две копейки. В общежитии аппарат был только на вахте, а проход туда для нас — особенно для Макея — был наглухо закрыт. Я покупал две бутылки красного полусладкого грузинского вина — Хванчкару и Киндзмараули, — и мы шли к общаге ткачих, как идут двое, которым вечер уже обещает чудо.
Подойдя к серому зданию общежития, Макей бросал маленький камушек в знакомое окошко — и тотчас в окне появлялись лица девушек, словно цветы, распускающиеся навстречу вечернему ветру. Окно распахивалось, вниз спускалась связка простыней, белая и нежная, как парус. Мы сначала карабкались по газовой трубе, а потом, ухватившись за эту импровизированную лестницу, влетали в комнату — два ночных гостя, принесённых самой судьбой.
Ему были рады все. Особенно те, кому, казалось, никогда не светило коснуться его улыбки. Встреча начиналась хором голосов:
— Макей, ну где ты был? Я так скучала!
— …и я! — вторила соседка.
— …и мы! — заглядывали девицы из соседних комнат, глаза их светились, как огоньки в тёмном саду.
— Аннушка, прости, любовь моя… Я был очень занят. Никита, скажи… — он оборачивался ко мне, ища поддержки.
— Привет, Никита. А ты местный? — интересовалась Татьяна. Жилищный вопрос стоял и тогда, не сгибаясь под тяжестью лет.
— А что вы нам принесли? Ой, винишко, сладенькое… — Ирина читала этикетку на бутылке Хванчкары, и губы её трогала почти детская радость.
— Никита, наливай, — командовал Макей с достоинством полководца.
Мы — два гусара на целый полк ткачих. Макей, с лицом, знакомым всей стране, всегда оказывался в центре внимания. Мне же доставались остальные — скромные, тихие, незаметные… их было заметно больше, и я вовсе не тужил. Девушкам больше нравилась Хванчкара с её карамельно-миндальной сладостью — такой же нежной и притягательной, как они сами. А мне ближе был Киндзмараули — с нотами вишни и граната, страстный и запоминающийся, как, смею думать, и я.
Макею, по-моему, было всё равно, что пить. Главное — общество красивых, полных жизни женщин, рядом с которыми он будто зажигался изнутри и преображался. Иногда в одной рубашке, иногда закутанный в простыню, словно античный герой, он расхаживал по комнате и говорил одной из своих пассий:
— Моя милая Аннушка, ты — моё солнышко, моя радость и вдохновение. Ты такая прекрасная и особенная… Я не могу перестать думать о тебе ни на минуту. Даже днём, даже во сне — ты всегда со мной.
Ах, любовные слова! Какие они сладкие, как тот самый грузинский нектар. Когда сердце переполнено, слова сами порхают, будто бабочки в майском воздухе. Пассаж Макея наводил трепет: глаза девушек загорались, дыхание становилось чаще. Он продолжал:
— Твоя улыбка — лучик света, освещающий каждый мой день. Твои глаза — океан чистой любви, в котором я тону без остатка. Твоя нежность заставляет меня чувствовать себя самым счастливым человеком на земле.
Откуда в нём бралась эта патетика — этот восторженный, почти театральный тон — мне было неведомо. Но всё вместе — взгляд, голос, слова — буквально сводило барышень с ума. Кто-то смотрел восторженно, кто-то со слезой умиления, а некоторые в полумраке называли меня Андреем. Ну, Андрей — так Андрей. За ночь я успевал побывать Андреем несколько раз, а Никитой — лишь однажды.
В те времена ещё не пришла мода на дневной свет. В мягкой темноте комнаты звучали тихие признания и вздохи, а зависть других девушек просачивалась сквозь тонкие стены, как лёгкий аромат духов. Похоть — нет, скорее томление — висела в коридорах густым, почти осязаемым туманом и требовала выхода. Когда свет снова зажигался, начинался второй акт этой странной, доброй комедии. Макей продолжал свой монолог:
— Любимая, позволь мне думать только о тебе, моя прекрасная Аннушка. Слова не передадут всей глубины чувств, но пусть хотя бы попытаются. Ты — моё всё, и я счастлив, что ты рядом.
— Макей, любимый, я так рада… а ты меня не обманешь, как Машу, Таню, Лизу и Зину? — тихо спрашивала соседка. Он словно не слышал и говорил дальше:
— Пусть каждый день будет наполнен любовью и нежностью, и пусть наша история длится счастливо и безмятежно. Только о тебе я буду думать всегда. Люблю тебя до безумия!
Сомневаться в его словах казалось почти кощунством.
И снова полумрак, снова тихие голоса… Нет, мы не были спортсменами — здесь требовалось просто молодое, бьющее через край здоровье. Почти каждый вечер мы забирались на второй или третий этаж, делили полбутылки вина и дарили своё присутствие прекрасным дамам до самого утра. Потом наши подружки уходили на работу или учёбу, а мы оставались спать в их тёплых постелях, как в чудесных временных гаванях. Обычно днём, мы спускались через вахту под недовольные, почти материнские взгляды вахтёрши — два счастливых грешника, которых мир пока ещё прощал.
Самое тягостное для меня было наблюдать ссоры девушек из-за Макея. Заступиться за них было некому — почти все приезжие, одинокие в чужом городе, — и потому они выясняли отношения сами, а побеждала, увы, сила.
В каком-то странном, почти трогательном смысле я становился для многих из них тихим слушателем, почти священником, которому можно было поверить самые сокровенные тайны и горькие мысли. Я утешал их по-своему — известным способом, — и многим это действительно помогало.
Конкуренции у нас не было вовсе, и это казалось настоящей маленькой чудесной загадкой. Сотни молодых, красивых, свободных девушек — и столько же парней, что жили в Красном Селе и в окрестных общежитиях, — словно существовали в разных мирах. Они встречались, конечно, на «танцах» по выходным в Доме культуры на проспекте Ленина, где тогда часто звучала песня:
«Я московский озорной гуляка…
По всему Тверскому околотку
В переулках каждая собака
Знает мою лёгкую походку…»
Встречи эти были какими-то киношными, будто сошедшими с экрана тех лет: немного под прыгают в ритм, покружатся парами под медленный мотив, а потом стоят вдоль стены и тихо обсуждают друг друга.
Я понимал: все мы тогда жили по книгам и фильмам, копировали любимых героев. Создавать собственную жизнь как продолжение прочитанного и увиденного удавалось далеко не каждому.
Когда в зал входил Макей, вокруг него тотчас возникал широкий круг — парни и девушки обступали его, каждому хотелось обмолвиться словом, показать другим, что он знаком с этим человеком.
Макей никому не отказывал: здоровался, обнимал, целовал в щёку с той лёгкой, почти королевской щедростью, какая бывает только у настоящих любимцев судьбы. В перерывах все высыпали на улицу, курили, передавали из рук в руки бутылку, а разговоры крутились вокруг одного: кто с кем «ходит».
Финал таких вечеров для нас с Макеем почти всегда был один: мы снова отправлялись в общежития — к ткачихам, к поварихам или, реже, к малярам и штукатурам. Общежитие штукатурщиц стояло на самом краю Красного Села, потому мы бывали там нечасто.
Ткачихи жили совсем рядом с Домом культуры, и окна их по выходным будто сами распахивались нам навстречу. А поварихи обитали у въезда в посёлок и радовались нам всегда — особенно когда мы приходили изрядно проголодавшиеся.
Общежитие поварих и кондитеров распологалось рядом с кинотеатром «Экран». Вход для нас открывался только ночью — через окно. Это ничуть не останавливало, а наоборот, придавало всему предприятию особый, почти приключенческий вкус.
Мы шли туда, как на тихую ночную вахту, — работа не хуже любой другой, а в те времена любая специальность была в почёте. Огромным плюсом было то, что там всегда находилось чем подкрепиться, а выпить мы приносили с собой.
В одной комнате жили три поварихи, и чтобы никому не было обидно и никто не подумал «настучать», в наших вечерних посиделках частенько участвовала и соседняя комната. Девушки были разные — и лицом, и характером, и силой.
Особенно запомнилась мне Зина из Новокузнецка, Зина Кострец — фамилия, прямо созданная для человека, который умеет кормить. Она, с доброй, чуть грубоватой прямотой, поучала свою подругу, безнадёжно влюблённую в Макея:
— Ты кто? Ты баба. Значит, храни своего мужика, заботься, согревай. Капризничает — пожалей. Геройствует — похвали. А если уйдёт… ну, что ж, похорони и поминай.
— Макей меня не любит… он мне изменяет… — тихо причитала влюблённая.
— Дуреха… Нагуляется — и полюбит. Куда он денется… Все они такие. А ты возьми его покрепче, — Зина взяла меня за пах и приподняла, — и скажи: «Любовь у нас с тобой, Андрей, — не противься».
Не знаю, как Макей, а для меня все эти девушки были красавицами и умницами. Все — свежие, живые, настоящие, без единой искусственной чёрточки. Я никого не выделял и никого не обижал — доставался каждой.
Иногда мы заходили домой к Макею — в скромную двухкомнатную хрущёвку, где воздух пах свежевыстиранным бельём и чем-то неизменно домашним. Его мама, Раиса Захаровна, кормила нас варёными макаронами, обжаренными на сливочном масле с яйцом. Мы уплетали этот простой деликатес с настоящим блаженством, запивая крепким чёрным чаем, сладким до головокружения. Мать всё время пыталась заглянуть в жизнь сына:
— Андрей, ты устроился на работу? Смотри, посадят тебя, как отца, за тунеядство… или в армию заберут.
— Не заберут, — спокойно отвечал Макей.
— Так ты нашёл работу? — не унималась она.
— Нашёл, — врал сын с лёгкостью, с какой другие дышат.
Раиса Захаровна знала, что я уже отслужил, имею специальность и сам зарабатываю себе на жизнь. Разумеется, она не догадывалась, каким именно образом, но постоянно ставила меня в пример:
— Андрей, смотри на Никиту — специальность есть, работает…
— Я смотрю, — покорно откликался Макей.
А сам, разумеется, ни о какой работе не помышлял. Он вообще почти ни о чём не думал — кроме женщин. Никогда не интересовался, чем занимаюсь я. Однажды я всё-таки спросил:
— Андрей, кем ты хочешь стать?
Вопрос был, конечно, глупый: каждый человек уже в каком-то смысле есть то, чем хочет быть. Но тогда он звучал вполне уместно.
— Хочу, чтобы всё было так, как сейчас, — ответил он и добавил с улыбкой: — Никита, знаешь, когда я смотрю на женщин, я вижу их голыми — всех голыми, и не важно зимой или летом, в купальнике или в шубе, — я их всех вижу голыми.
Он выдержал паузу и рассмеялся — легко, почти детски.
Таким даром я не обладал. Поэтому ещё до армии успел получить строительную специальность и начал потихоньку, но весьма успешно, заниматься тем, что тогда называли «доставанием» дефицитных товаров. Время было голодное на всё красивое и нужное, и человеку решительному, да небольшим начальным капиталом вполне можно было обеспечить себе жизнь без особых лишений. У меня было и то, и другое — потому жизнь эта у меня и получилась.
В мае пришло настоящее тепло. Девушки будто распустились, стали легче, воздушнее. Наши дневные посиделки переселились в парки, а лазить в окна стало куда проще.
На скамейках собирались шумные компании, где часто ходил по кругу портвейн «Агдам» — тот самый, по два рубля две копейки за «огнетушитель». Мы были постоянными участниками этих сборов, и надо отдать Макею должное: он никогда не хвастался своими победами.
Самые рослые и уверенные парни лишь догадывались о его похождениях и гордились знакомством с ним. На их довольных лицах словно было написано: «Мой друг покорил всех девушек Красного Села» — будто бы они сами разделили с ним эту странную славу.
В июне мы переселялись на Безымянное озеро. Программа оставалась прежней, лишь добавлялось купание. Где находился Макей, можно было определить издалека — по густому кругу людей вокруг него.
Парни и девушки постепенно разбивались на пары, и мне уже трудно было угадать, с какой из присутствующих красавиц Макей ещё не успел разделить хотя бы взгляд. Он всё время что-то говорил: тост, восторженный отзыв о ком-то, или простое предложение скинуться на очередную бутылку «Агдама».
Он никогда не произносил дурного слова и не участвовал в пересудах. Настоящий герой-любовник — добрый и немного нелепый в своей неизменной щедрости.
Как-то в нашей компании появились две новые девушки — София и Марина, обе местные. София — рыжеволосая, длинноногая, породистая, с явными претензиями на особое обращение. Ей постоянно что-то не нравилось: то «Агдам» она не пьёт, то стакан её не устраивает — подавай бокал.
Настоящая капризная лошадка. Я ждал, что Макей как-нибудь поставит её на место, но вышло совсем наоборот: он вдруг начал ухаживать, исполнять прихоти, почти служить. Это было неожиданно и даже немного трогательно. Марина, её подруга, оказалась девушкой простой и милой.
Спустя несколько дней у Софии дома случилась вечеринка — родители уехали на дачу. Четыре девушки, четыре парня, море вина и шампанского. Трёхкомнатная квартира казалась настоящим дворцом после тесных общажных комнат. Макей вился вокруг Софии — обычно бывало совсем иначе.
Тогда я впервые увидел настоящую фурию, которая требовала подчинения… и ей действительно подчинялись. Голос её звучал властно, стан держался гордо, рыжие волосы тяжёлыми волнами спадали на плечи. Она распоряжалась:
— Макей, стол надо сдвинуть сюда. Здесь будем танцевать. На столе — только хрусталь, его можно взять из серванта. Открывайте шампанское!
— Соня, пошли в спальню… — нетерпеливо шептал Макей.
— Не называй меня так. Не люблю. Я — София!
— Софа, милая, извини…
— София, Макей! София! — повторяла она непреклонно.
— Да, любимая… — смиренно отвечал он, и в этом смирении было что-то до странности трогательное и смешное одновременно.
Они ушли вдвоём в спальню. Для Макея это, видимо, стало настоящим вызовом — и он принял его с той же лёгкой решимостью, с какой принимал всё, что предлагала ему жизнь.
Меня выбрала Марина. Мы долго танцевали, пили холодное шампанское из тяжёлых хрустальных фужеров и — впервые за долгое время — говорили не о Макее, а обо мне.
Я вдруг поймал себя на странной, почти пугающей мысли: со всеми прежними девушками, с которыми делил ночи, я говорил преимущественно о нём. А с Мариной мы говорили даже не о ней — обо мне. Впервые я оказался кому-то по-настоящему интересен. Всё бывает в первый раз.
Мне нравилось слегка приукрашивать себя:
— Я математик… будущий учёный. Стипендия небольшая, так я «Спортлото» обыгрываю — тем и живу. У меня есть схема, которая кормит.
— И много выигрываешь? — спросила она скорее для продолжения разговора, чем из любопытства.
— На жизнь хватает.
— Говорят, ты в армии служил?
— Кто говорит? — мне вдруг стало важно узнать, кто ещё, кроме Макея, знает об этом.
— Ребята… — ответила она. Видимо, для парней это был больной вопрос, который я когда-то закрыл раз и навсегда.
— Да, служил. Переводчиком в Германии. Два года. — Здесь я сказал правду, которая прозвучала почти как красивая выдумка.
— Ты знаешь немецкий? — она оказалась сообразительной, и это мне понравилось.
— Говорю на военные темы: «Гитлер капут», «хенде хох»…
Она смеялась красиво, открыто, без тени снисхождения. Странно: впервые за два месяца я совершенно забыл о Макее, и никто мне о нём не напоминал. Мы стояли с ней на крошечном балконе с шампанским в хрустале, и я говорил свободно, почти безоглядно, человеку, который слушал, не перебивал и смеялся. Это запомнилось надолго.
Далеко за полночь я проводил её до парадной. Мне не хотелось смешивать эти новые, ещё хрупкие отношения со старыми макеевскими историями.
— Ты где был? — спросил Макей, когда я вернулся.
— Решил узнать, где Марина живёт.
— Влюбился? — улыбнулся он.
— Да.
— Соня моя, — произнёс Макей, но что-то внутри подсказывало мне: скорее наоборот — это София прибрала его к своим рукам.
— Было бы нелепо… как-то иначе, — тихо ответил я.
Две пары разошлись, и мы остались втроём: Макей с Софией — в спальне, а я — на широком диване. Впервые за долгие недели — один. Почти всю весну я проводил ночи вдвоём с приезжими красавицами на узких скрипучих железных кроватях общаг, а днём спал на тех же провалившихся матрасах. Иногда — у кого-то в квартире, но тоже не в одиночестве.
Здесь же всё было по-человечески. Я оценил этот редкий комфорт. Квартира была обставлена по-богатому: диковинная мебель, затейливые люстры, хрусталь в серванте, картины на стенах, большие зеркала в ванной и даже массивный деревянный стульчак. Сразу было ясно: здесь живут не ткачиха и не повариха.
Субботнее утро. Я проснулся и включил телевизор. Шёл розыгрыш «Спортлото». В голове родилась шальная, почти озорная идея. Я быстро записал выигрышные номера тиража «6 из 49» на листочке. Диктор объявил, что шесть номеров в прошлом розыгрыше угадал один человек и выигрыш его составил десять тысяч рублей — по тем временам целое состояние.
Я выключил телевизор и отправился на кухню. С радостью обнаружил растворимый кофе — настоящий дефицит, — заварил его, нарезал батон, достал сливочное масло, сыр и докторскую колбасу… и вдруг почувствовал себя человеком в полном смысле этого слова.
Идея не давала покоя. Когда проснулся Макей, я сказал, что скоро вернусь, и ушёл к киоску «Спортлото» на проспекте Ленина. Купил три билета «6 из 49» по шестьдесят копеек, в одном аккуратно выписал выигрышные номера, в двух других — наугад. Части «А» оставил себе, остальные выбросил в урну. Затем вернулся в эти трёхкомнатные хоромы, надеясь пожить здесь ещё пару-тройку дней.
София расхаживала по квартире хозяйкой в дорогом халате, Макей неотступно следовал за ней. Они составляли странную, почти театральную пару: он — шикарный блондин, который, казалось, никогда не будет работать; она — рыжая, богатая бестия. Их связывала одна общая страсть.
— Что будем делать? — спросил Макей.
— Маринка не осталась с тобой? — не обращая на него внимания, обратилась ко мне хозяйка. В её голосе звучал тот особый, чуть язвительный тон, каким иногда интересуются чужими делами.
— Нет, — спокойно ответил я.
— Сейчас я ей позвоню… придёт, — сказала София и направилась к телефону.
Марина появилась через час. Мы договорились идти на озеро, а вечером — в кино. План мне понравился, но больше всего радовало общество самой Марины. Рядом с ней откуда-то появлялся кураж, лёгкость, желание говорить. И главное — она совершенно не интересовалась Макеем, что необычайно поднимало её в моих глазах.
— Можно я оставлю? — спросил я, вынув из кармана лотерейные билеты. — Боюсь потерять.
— Что это? — насторожилась София.
— Билеты «Спортлото». Надо будет проверить… вдруг выигрыш?
— Оставь в серванте, — велела она.
Я свернул билеты трубочкой и опустил в высокий стеклянный фужер. Мы вышли на улицу и направились к магазину за напитками. Платила и командовала София. Я нёс лимонад, яблоки, груши, шоколад, шампанское и бутылку «Киндзмараули». Макей, как всегда, пел дифирамбы дамам. А Марина шла рядом со мной — и это было удивительно хорошо. Обычно девушки держались ближе к Макею, а я лишь тащил провизию.
У озера мы расположились на траве. К нам стали подходить знакомые. Погода стояла великолепная, воздух дрожал от тепла и обещаний. Макей скинул одежду и отправился купаться вместе с другими парнями. Марина тихо обратилась к подруге:
— София, а ты знала, что Никита — будущий математик?
— Математик? — переспросила та.
— Да. Он даже выигрышную формулу придумал… живёт за счёт «Спортлото».
— Так это те самые билеты, что ты оставил у меня? — София посмотрела на меня.
— Да.
— Они выигрышные?
— Думаю, да… надо проверить.
— Как?
— Завтра в газете напечатают. В «Труде».
Но меня в ту минуту гораздо больше занимала сама Марина. Зачем она рассказала подруге обо мне — чтобы похвастать или чтобы проверить? Какая, в сущности, разница… Я думал о ней — и это было главное.
Она совсем не замечала Макея. И он, кстати, тоже не замечал её. Мне почему-то совсем не хотелось обладать ею, тащить в постель, доказывать что-то. Я даже не думал об этом. Мне просто хотелось быть рядом, разговаривать, смотреть на неё. Интересно… что это за новое, тихое чувство?
