Киностудия «Ленфильм»
Утро выдалось малооблачным, почти невесомым. Ветер едва шевелил листья, словно боялся потревожить тишину, а день заранее обещал быть замечательным, плодотворным и слегка абсурдным — как и подобает настоящему киношному утру.
Сан Саныч — худой, но крепкий мужичок — суетился у склада с киношным инвентарём. Со спины он выглядел юношей: мускулистое, жилистое тело, волнистые светлые волосы, которые ветер то и дело пытался пригладить. Возраст выдавали лишь две вертикальные морщины, сбегающие от скул, да несколько сплошных складок на лбу — будто кто-то небрежно прочертил их карандашом гримёра.
Капитан Линёв и старший лейтенант Грач стояли рядом и молча наблюдали. Чутьё сыщика уже шептало Линёву, что они на верном пути, — хотя путь этот пока больше походил на декорацию к странной комедии.
Наконец Саныч открыл серую дверь в цокольное помещение склада и один створ нижнего морского контейнера. Он взглянул на офицеров своим пронизывающим, чуть обиженным взглядом и произнёс коротко:
— Проверяйте.
В голосе явственно звучало: органы власти он недолюбливал. Видимо, было за что. Или просто жизнь научила.
Линёв и Грач спустились сначала в цоколь. Пробыли там недолго. Капитан методично снимал увиденное на телефон, словно собирал улики для будущего фильма о собственной работе.
Затем они попытались осмотреть содержимое контейнера — и сразу поняли тщетность замысла. Контейнер был забит почти под завязку — сказывалась нехватка места.
— Александр Александрович, — обратился Линёв, стараясь говорить мягко, — нас интересуют интерьеры ресторана или клуба… Мы же вчера говорили.
— Они здесь, — Саныч кивнул на контейнер с видом человека, который только что раскрыл великую тайну мироздания.
— Как их посмотреть?
— Что их смотреть, — пожал плечами Сан Саныч. — Синие панели с серебряными вставками.
Он явно мстил. За что — оставалось загадкой. Может, за саму жизнь. Или за утро. А может, просто за то, что пришлось открывать дверь.
Линёв понял: так может продолжаться вечность. Он набрал Рощина. Тот ответил не сразу — ещё спал, судя по невнятному голосу — явно спросонья.
Почти тут же в кармане у Сан Саныча зазвонил телефон, а ещё через двадцать минут двое смешливых узбеков уже выносили содержимое контейнера на улицу и аккуратно расставляли вдоль стены кирпичного здания, словно готовили декорации к спектаклю, который никто не заказывал.
— Что думаешь? — спросил Линёв Ирину, разглядывая и снимая интерьеры, выстроившиеся у стены, как на параде.
— Светильники, люстры, столы, кресла надо? — живо поинтересовался Сан Саныч, явно готовый продать хоть весь склад.
— Всё надо! — твёрдо ответил Линёв.
— К Рощину есть вопросы, — тихо заметила Грач.
— Он скоро будет, — сообщил капитан и снова повернулся к Санычу: — Откуда эти интерьеры у вас?
— Все вопросы к шефу… — ответил тот с достоинством человека, который знает своё место в иерархии абсурда.
Рощин приехал через час. Уже на подходе он заговорил громко, радостно, будто выходил на сцену под аплодисменты:
— Здравствуйте-здравствуйте, дорогие мои! Денек-то какой?! Прелесть! Извиняться не буду — я вовремя, это вы рано приехали. Да. Так что — нашли, что искали?
— Да, Максим Алексеевич. Нашли. Конечно, нужна будет экспертиза — я уже вызвал эксперта, — спокойно сказал капитан.
— Очень хорошо! — искренне обрадовался Рощин.
Старший лейтенант Грач и капитан Линёв смотрели на него с лёгким недоумением. У человека на складе лежат улики с места преступления, а он радуется, словно нашёл пропавший реквизит к любимому фильму. Рощин это почувствовал, широко развёл руки и произнёс с театральной горечью:
— Да, друзья мои, так бывает в жизни — людям надо доверять. Вы нашли у меня, что искали… и вы не рады. А я рад. В этом и состоит драматургия.
— Рощин, перестаньте паясничать! — вдруг оборвала его Грач. — Откуда у вас это?
— Я так и думал, — обречённо вздохнул Рощин, глядя куда-то поверх их голов. — Ничего не меняется. Всё по Шекспиру: красота обманчива, друзья предают, близкие не доверяют…
— Максим Алексеевич, никто вас ни в чём не обвиняет… — наконец вступил Линёв.
— Но подозревает… — продолжил свой спектакль Рощин, прижимая руку к груди.
— Нет. Не подозревает и не обвиняет, — капитан решил мягко, но твёрдо прекратить эту самодеятельность. — Поймите, для нас это важно. Это не допрос. Пожалуйста, ответьте: откуда у вас эти интерьеры?
Рощин широко улыбнулся. Спектакль удался.
— Миша, друг мой, разумеется, я вам всё расскажу и даже покажу по документам.
Он повернулся к Санычу:
— Сан Саныч, ничего не убирать! Ждите экспертов. Я у себя.
Линёв и Рощин направились к главному зданию «Ленфильма». Грач ещё мгновение колебалась, глядя им вслед, а потом, вздохнув, последовала за ними — будто и сама уже стала частью этой добродушной, слегка гротескной киношной истории.
Кабинет Рощина.
Ассистентка Лидочка уже была на месте и мирно листала ленту «Пикабу», устроившись на диване с видом человека, который твёрдо знает: утро должно начинаться с чего-то лёгкого и бессмысленного.
Рощин вошёл в кабинет так, словно выходил на сцену после долгого антракта, и сразу громко объявил:
— Доброе утро, Шотова! У нас гости. Они хотят кофе, а я — документы по складу.
— Доброе утро, Максим Алексеевич! — Лидочка вскочила с дивана, будто её внезапно включили. Сначала она бросилась к шкафу с документами, потом резко развернулась к кофемашине, потом снова к шкафу, потом опять к кофемашине — и так несколько раз, создавая вокруг себя лёгкий хаос добросовестной паники.
Линёв и Грач стояли в дверях, словно ещё не решили, можно ли им вообще входить в это пространство.
Рощин снял узкие туфли, с видимым удовольствием надел домашние тапочки и важно опустился в кресло за своим столом. Ноутбук тихо ожил под его пальцами.
— Ну что вы, как не родные, стоите в дверях? Прошу! — он широким жестом указал на диван. — Интерьеры! Ресторанные интерьеры я получил совсем недавно от моего коллеги.
С важным видом, подобающим человеку, который держит в руках ключ от великой тайны, Рощин открыл папку с надписью «Склад», извлёк накладную и торжественно поднял её над головой, будто это был не документ, а священный свиток.
Линёв подошёл ближе, аккуратно взял бумагу и прочитал вслух:
— Киностудия «Базин и К».
— Шотова, ступай к складу и глянь, что там, — приказал Рощин.
Лидочка выпорхнула за дверь с облегчением человека, которому дали конкретное задание.
— Кто это «Базин и К»? — спросил Линёв.
— Вот, — Рощин достал из папки несколько исписанных листов, — в договоре вы найдёте все реквизиты и контакты.
Линёв сначала внимательно прочитал, потом молча сфотографировал нужные пункты.
— Это Базин Антон Александрович. Его кабинет — направо по коридору, через две двери, — любезно уточнил Рощин.
Грач тут же вышла. Её удаляющиеся шаги хорошо были слышны в коридоре — чёткие и быстрые.
Как только дверь закрылась, Рощин наклонился к Линёву и заговорил почти шёпотом, с выражением человека, который открывает страшную, но крайне интересную тайну:
— Миша… я хорошо тебя знаю. Твой коллега не за того себя выдаёт… Пока молчи. Молчи и слушай. У неё не одна маска и не две, Миша. Она великая актриса. Только не в кино и не в театре, а в жизни. Молчи, как будто ничего не слышишь.
Дверь резко распахнулась. Вошла Грач.
— Ну что? — спросил Рощин с невинным любопытством.
— Нет. Никого.
— Тогда в буфете. Больше негде. Это ниже этажом и направо. Красивый, высокий, чуть наглый брюнет. Его ты узнаешь сразу, — сказал Рощин, глядя старшему лейтенанту прямо в глаза с лёгкой, почти отеческой улыбкой.
Грач снова исчезла.
Линёв молча смотрел на Рощина. Тот выдержал паузу, явно решая, говорить дальше или оставить интригу на потом, и наконец продолжил:
— Спасибо, Миша. Мы с Яшей поняли это ещё вчера. И мы не можем ошибаться в артистах — опыт, к сожалению, не позволяет. Плюс она интересовалась у Яши о Бендюрине… Это главный герой нашей бандианы. Тот самый, что проходил мимо нас, когда мы говорили о вашем деле. Так вот, Иннокентий Бендюрин — бездарность и ничтожество. Но красивое ничтожество. Он спит с женщиной… в общем, она представитель генерального спонсора нашего проекта. Это вполне нормально для кино. Все мы люди.
— Ну, интересовалась… и что? — Линёв смотрел с искренним непониманием.
— Миша, — Рощин поднял брови, — она интересовалась без тебя.
Теперь уже Рощин смотрел с лёгким недоумением.
— Так может, она мне потом сказала? Или я сам поручил? — капитан пытался оправдать коллегу.
— Так ведь не сказала, — мягко, почти сочувственно произнёс Рощин, читая ответ прямо в глазах капитана.
В комнату вошла Лидочка. На лице её читалось смешанное чувство важности и лёгкой тревоги.
— Максим Алексеевич… к складу подъехали какие-то люди. Просят директора.
Рощин вздохнул, словно актёр, которого вызвали на бис раньше времени, поднялся и кивнул Линёву.
Они направились к складу.
Особняк криминального авторитета.
Сидор стоял у чуть приоткрытого окна, прикрытым высокими, тяжёлыми шторами от пола до потолка. Узкий, словно лезвие ножа, луч света прорезал полумрак и падал прямо на его фигуру, выхватывая из темноты только силуэт. Дым от сигары медленно клубился в этом луче, делая его густым, осязаемым, словно можно было протянуть руку и коснуться света пальцами.
Авторитет слушал ежедневный доклад о делах внимательно, не перебивая консильери ни единым словом. Лишь иногда медленно подносил сигару к губам, и в тишине кабинета слышался тихий треск тлеющего табака.
Когда тот закончил, Сидор медленно повернул голову. Взгляд его был тяжёлым, как свинец. Он указал сигарой куда-то в сторону — жест был коротким, но в нём чувствовалась непререкаемость — и заговорил глухо, не повышая голос:
— Валерий Валерьевич… тех двоих, что подсветила Спица, срочно найти и отправить в клозет. Туда, где Тимоху… Тимофея держали. Телефоны забрать. Контакты, звонки, их передвижения изучить. В клозете поставить видеокамеру. Дать свет. Баланду. Воды. Будем наблюдать.
— Работать в тёмную или свои лица можно светить?
— Лица не светить, — отрезал Сидор резко, профессионально, без малейшей паузы. — Мы не знаем, кого она нам подогнала. Может, фуфло… Пленников не калечить. Отключили — доставили — включили. На соседнем форте оставить скрытый пост. Катер какой-нибудь. Наблюдать. Пока это наша единственная нить. Может, у тебя есть какие-то соображения?
— Хлопотно это. С фортом… Может, у нас на базе в подвале запрём. Всё проще.
Сидор медленно зашторил окно. Луч света исчез, и кабинет погрузился в густую, почти осязаемую темноту, разбавленную лишь слабым светом настольной лампы. Он прошёл к столу, тяжело опустился в кресло и только после этого произнёс:
— Проще-то оно, конечно… хорошо. — Пауза. — Что ты им предъявишь?
Валерий Валерьевич стоял молча, слегка расставив ноги, как человек, который когда-то привык закрывать собой чужую жизнь. Сидор жестом указал ему сесть напротив и продолжил, глядя прямо в глаза:
— Человек ловко отнял деньги у двадцати прожжённых жуликов…
— Двадцать два, — тихо поправил консильери.
— Четверть ярда зелени к нему перекочевало за короткое время. — Сидор выпустил длинную струйку синего дыма. — Чем ты собираешься такого пройдоху напугать? Что предъявить?
— Агент сообщил, что на одного из них есть материал.
Сидор медленно покачал головой. Дым стелился вокруг него, как туман над болотом.
— Не верю я бабам. Мой жизненный опыт подсказывает — проверь. На одного есть материал… а другой что? А завтра окажется, что материал тот — фуфло. — Он откинулся на спинку кресла, и кресло тихо скрипнуло. — Нет. Если уж поднимать кипиш в городе, то игра будет по-крупному.
— Хорошо. Посадим мы их в этот склеп… сегодня же. Поставим наблюдение. — Консильери всё ещё не до конца понимал цели. — Нам какие-то требования от них нужны?
Сидор наклонился вперёд. Голос стал ещё тише, но от этого только тяжелее:
— Нам нужно, чтобы они себя выдали. Или чтобы кто-то пришёл их освобождать. Это было бы лучшее развитие событий. Если этот склеп — их работа, то за пару дней в сырости и холоде они себя выдадут… чем-то. Как-то. И, возможно, к ним придёт помощь.
Валерий Валерьевич кивнул. В глазах наконец появилось понимание.
— Понятно. Значит, нужны будут бойцы. Принято. Работаем.
— Пассажиров не калечить, — заботливо, почти мягко напомнил Сидор, и в этой мягкости было что-то более страшное, чем в любом приказе. — Возможно, они будут в нашей команде… если будут себя хорошо вести.
Он сделал ещё одну затяжку, выпустил дым и коротко бросил:
— Иди работай.
Кабинет следователя.
Яркий дневной свет из окна делал интерьер кабинета следователя нарочито, почти вызывающе контрастным. Стол, два шкафа и вешалка выглядели так, будто их только что нарисовали слишком старательным художником-декоратором: слишком чёткие края, слишком правильные тени, слишком мало жизни.
За служебным столом неподвижно сидел капитан Линёв. Он был доволен — и это выдавали лишь едва заметные морщинки в уголках карих глаз, словно кто-то тихо поставил там две маленькие галочки «работа сделана».
Напротив, сидя на стуле, петушился Антон Александрович Базин — директор киностудии, которая, судя по всему, занималась чем-то чрезвычайно важным и совершенно непонятным. Его резко кидало из одной роли в другую: то он угрожал следователю с достоинством оскорблённого гения, то изображал полное непонимание происходящего, то уходил в классическое «не помню — не знаю». Вызов жалости и настоящие припадки явно ещё стояли в очереди — энергии у человека хватало с избытком.
Следователь просто смотрел этот цирк. Спокойно. Почти благожелательно. Как зритель, который уже видел спектакль не раз и теперь лишь ждёт, когда артист сам выдохнется.
Старший лейтенант Грач стояла в тёмном углу, не подавая никаких признаков присутствия. Казалось, она была частью мебели — очень внимательной и молчаливой частью.
Наконец артист выдохся и попросил воды.
Линёв жестом одобрил просьбу, но сам, разумеется, вставать и наливать не стал. Зачем лишать человека маленького самостоятельного действия?
Базин взял графин, налил воды в стакан, выпил залпом, вернул предметы на место с почти театральной аккуратностью и взглянул следователю в глаза. Взгляда, разумеется, не выдержал и сразу запричитал:
— Что вы ещё от меня хотите? Я уже всё рассказал, повторил много раз, я устал, хочу спать… Вы утомили меня своими расспросами!
— Ваша жизнь в опасности, Антон Александрович, — вдруг тихо и почти ласково произнёс следователь.
Базин резко выпрямился, словно его ударили током.
— Как? С чего вы взяли?!
В дальнем тёмном углу женский силуэт едва заметно шевельнулся. Линёв выдержал длинную, почти издевательски спокойную паузу и продолжил:
— Вы умный человек. И это не новость. Следите за мыслью. Если вы преступник — то вас должны убрать свои. Потому что вы спалились…
— Я не преступник! — взмолился Базин с таким искренним ужасом, что даже шкафы, казалось, посочувствовали.
— Тогда ещё хуже.
— Почему?!
— Это значит — вас подставили.
— Да! Подставили!
— Вас убирают. И вы автоматом становитесь преступником. Дело закрыто.
— Как закрыто?! Как убирают?!
— Физически, — коротко и почти скучно ответил капитан.
Базин перегнулся через стол, потом вдруг замер, отпрянул назад и выдохнул с облегчением человека, который всё понял:
— Понял… Это всё ваши ментовские штучки. Меня на это не купишь!
— Ваши сказки об объявлении на «Авито», мягко говоря, неубедительны, — заметил капитан без всякого давления.
— На «Авито» по объявлениям продаётся всё что угодно и даже сверх того! Вы проверьте! — Базин уже снова вошёл в роль уверенного в себе человека.
— И вы проверьте, — спокойно парировал следователь.
— В смысле?
— Я беру с вас подписку о невыезде. И можете быть свободны.
Базин с удивительной поспешностью подписал документ, получил пропуск и вышел из кабинета, чуть не споткнувшись о порог от избытка чувств.
Старший лейтенант Грач вышла из тени и подошла к столу. Движения её были тихими, как у человека, который только что посмотрел очень странный, но занимательный спектакль.
— Что думаешь, капитан? — спросила она.
Линёв чуть улыбнулся уголками глаз.
— Время покажет.