Финский залив.
Летнее утро, ещё зыбкое, будто сотканное из жемчужной дымки.
Форт Обручев молчаливо возвышается над водой — серый гранитный страж, изъеденный ветрами и временем.
Крики чаек режут воздух — резко и глубоко.
Вода плещется о камень — тёмная, тяжёлая, с металлическим оттенком.
У причала, сложенного из потемневших от времени каменных блоков, застыла моторная яхта «Алдан» — изящная, хищно вытянутая, длиной почти в пятнадцать метров. Она стояла здесь дерзко, вызывающе, словно насмехаясь над лоцией, где чёрным по белому значилось: стоянка судам не более десяти метров.
Но Тимофею, хозяину «Алдана», эти предписания — пустой звук. Как и почти все ограничения, которые пытались поставить на его пути. Для него этот уголок был не просто точкой на карте — он был памятью.
Несколько лет назад, когда он только переехал в Санкт‑Петербург из далёкой Якутии, его партнёр по бизнесу — ныне покойный — привёз его сюда на шашлыки. С тех пор это место стало для Тимофея чем‑то вроде личного талисмана.
И теперь, когда жизнь складывалась на зависть удачно, когда жёсткие сибирские методы ведения дел приносили плоды и капитал рос с пугающей скоростью, он неизменно возвращался сюда. Перебрался на Каменный остров, обзавёлся роскошной яхтой — но тяга к этому угрюмому форту не исчезала.
И вот сейчас, под занавес белых ночей, когда небо ещё не решило — быть ли ему днём или ночью, — Тимофей стоял на корме в тёмно-бордовом шёлковом халате. Морской воздух наполнял лёгкие, и казалось, сама жизнь льётся в него холодным, живительным потоком.
Телохранителя не было видно.
Но он был. Всегда был.
Тимофей сбросил халат. Тяжёлый шёлк бесшумно лёг на тиковую палубу. На мгновение он замер — обнажённый, сильный, уверенный в своей власти над миром.
А потом нырнул.
Вода сомкнулась над ним с глухим, почти торжественным плеском. Он поплыл — мощными, уверенными гребками — за волноотбойный бруствер, туда, где серый камень и тёмная глубина хранили свои тайны.
Затопленный склеп.
Тимофей очнулся на ломаных, скользких, пропитанных влагой кирпичах. Первое, что он почувствовал, — не холод, а безмолвие. Оно было дьявольски пугающим. Это был нижний каземат форта — когда-то неприступная твердыня, ныне превратившаяся в водяной склеп, в могилу для живых.
Годы и сырость неумолимо терзали стены: с овального потолка и стен падали кирпичи, оседая в углах неровными грудами, образуя жалкие островки среди воды. Пол с внешней стороны давно ушёл под воду — будто сам форт медленно, неотвратимо тонул, утягивая за собой всё, что было спрятано в его чреве.
В углу, в самом сухом месте, лежал прозрачный пакет — неуместно чистый среди этой разрухи. Внутри — планшет, лист бумаги… и небольшой включённый фонарь. Его слабый луч едва пробивал густую сырость, но всё-таки выхватывал из тьмы очертания каземата — мокрые стены, чёрную воду и самого Тимофея.
Тимофей посмотрел на пакет, и память всколыхнулась, как мутное дно. Криминальное прошлое всплыло мгновенно, остро, безжалостно. Он знал, что там. Знал ещё до того, как прикоснётся.
Но прежде чем протянуть руку, он проверил стены. Ладони скользили по холодному, мокрому кирпичу, ища слабость. Стены оказались крепкими — будто форт насмехалась над ним, отказываясь выпустить свою добычу.
Тогда он нырнул.
Вода сомкнулась над головой ледяным покровом. Глубина была невелика, почти издевательски мала. Он шарил руками по сплошной кирпичной стене, пока пальцы не наткнулись на небольшую дыру. Надежда вспыхнула — и тут же погасла.
С внешней стороны отверстие было наглухо перекрыто тяжёлым металлическим листом, точно заслонкой в русской печи. Выхода не было. Только глухая, безжалостная тьма.
Вынырнув, Тимофей стоял по пояс в воде и тяжело дышал. Опытный рекетир прошлого знал железное правило: дойную корову не режут. Дойная корова должна жить. Но быть дойной коровой — это край, за который он не хотел переступать.
С другой стороны, купленный билет на свободу давал шанс найти обидчиков и вернуть деньги. Восстановить порядок. Хотя, конечно, авторитет дороже.
Он стоял неподвижно, глядя на пакет у стены, и думал жёстко, ясно, без жалости к себе:
Авторитет мёртвого хорош лишь тогда, когда мёртвый — не ты.
Об этом случае никто не должен узнать. Никогда. Любая информация, полученная со стороны, станет нитью, которая приведёт прямо к исполнителю… или к заказчику.
Тимофей сделал шаг к пакету.
Ресторан на Петроградке.
Третий час дня. Солнце, пробиваясь сквозь высокое стекло, ложило на белоснежную скатерть длинные золотые полосы, словно отмечая границы чужой тайны.
За огромным окном текла неторопливая жизнь Петроградской стороны, а внутри, в полуденной тишине, за столиком у самого окна сидели двое — капитан Линёв и старший лейтенант Грач. Оба в штатском. Бизнес-ланч — вкусно и недорого, — но разговор их уже давно перерос пределы обыденной трапезы.
Они поймали общую деловую волну. Дело, ещё вчера казавшееся тупиком, вдруг обрело очертания. Каждый бросал в пространство свои версии, как искры в сухую траву, и они вспыхивали, сталкивались, переплетались, опираясь на опыт и знание, натянутые, как струны.
— Почему все жертвы — из одного района? — спросил Линёв и тут же, не дожидаясь ответа, ударил ладонью по столу так тихо, что звякнула лишь ложка. — Да потому что здесь живут самые богатые люди Санкт-Петербурга.
— Согласна, — кивнула старший лейтенант. Голос её был ровным, но в нём уже звучала сталь. — Даже Пахом Васильевич Меняйло, тот, что с кладбища, а нынче в психушке… живёт на Каменном острове.
— Но почему сумма у всех одна и та же?
— Объяснение может быть простым, — Ирина чуть наклонилась вперёд, глаза её потемнели, — если смотреть по тратам каждого за год… может, полтора.
— Как это? — Линёв нахмурился.
— Каждый из них в своё время прошёл три этапа богатого коммерсанта. Самый трудный и долгий — первый миллион. Второй шаг — десять-двенадцать миллионов долларов. А когда капитал под сто миллионов долларов или евро и бизнес уже налажен… тогда ты можешь тратить по миллиону в месяц.
— Ты думаешь, у каждого из них по сто миллионов?
— Думаю, да, — спокойно подтвердила Ирина. — Они заплатили сумму, которую тратят за год на себя. Как будто отдали привычный кусок своей жизни — без сожаления, потому что для них это мелочь. Но именно эта мелочь и стала их приговором.
— Логично, — подытожил Линёв, и в этом слове прозвучала не радость от прозрения, а тяжесть понимания. — Значит, мы можем значительно сузить круг потенциальных жертв — тех, кто живёт именно в Петроградском районе.
— Да, можем. И сделаем. Пусть этим займутся аналитики из отдела экономических преступлений.
— Хорошо. Докладную начальству я подготовлю. Но всё‑таки… кто может стоять за этими преступлениями? Криминальная структура… старые под наблюдением. Новые вроде как не появлялись. Информаторы бы точно сообщили.
— Не думаю, что это криминальная структура в привычном смысле, — Ирина покачала головой. — Нет. Скорее — преступники нового формата. И интересы у них… другие.
— Интересы у всех одни — деньги.
— И деньги — в том числе…
— А что ещё? — спросил Линёв уже жёстче.
— Власть.
Слово упало между ними, тяжёлое, как камень. Линёву не нравилась эта тема. Политика всегда пахла порохом и чужой кровью.
— Как они это делают?
— Профессионально, — Ирина задумалась. Голос её стал тише, словно она взвешивала каждое слово на невидимых весах. — У них на каждую жертву есть досье. Долгое. Тщательное. Первое: каждый их «клиент» должен иметь достаточную сумму и хранить её на счетах. А что это значит?
— Это значит, что у них есть деньги на счетах, — Линёв попытался поддержать её мысль, но голос предательски дрогнул.
— Правильно, Михаил. Это значит, что бизнес наших жертв такой, где деньги — инструмент, а не заводы, фабрики, пароходы. А какой это бизнес?
— Акции… крипта… спекуляция…
— Точно. — Ирина улыбнулась. Улыбка была почти искренней.
— Это всё равно огромное количество людей, чтобы отследить каждого.
— Мы не будем этого делать. Пусть занимаются аналитики по экономическим преступлениям. Нам эти данные ещё понадобятся.
— Согласен. А второе?
— Второе досье на жертву. Каждый человек имеет свои страхи…
— Так уж и каждый? — перебил её Линёв.
— Миша, ты боишься, что твоя жена не вернётся, — резко, почти безжалостно парировала старший лейтенант.
Капитан выпрямился на стуле, словно его ударили. Лицо застыло. На миг в глазах мелькнуло что-то тёмное, почти звериное.
— Извини, — тихо добавила она. — Страхи у людей разные. И чтобы узнать их, нужен анализ. А прежде — долгое, терпеливое наблюдение.
— Точно, — Линёв медленно выдохнул, плечи чуть опустились. — На подготовку могут уйти месяцы. На исполнение — один день.
— Да. И этим занимаются подготовленные, квалифицированные люди. Профессионалы. А где у нас такие?
— Много где… — Линёв задумался, глядя куда-то сквозь стекло.
— Правильно. Специалисты по профилю. Спецподразделения. И самоучки. Да-да, Михаил… сейчас всему можно научиться онлайн.
— Не думаю, что онлайн такое преподают.
— Верно. Наконец — третье.
— И что у нас на третье?
— Третье — это блестящее исполнение.
— Да. Здесь у них пока ни одной ошибки. Циркачи…
— Верное направление, капитан, — Ирина улыбнулась снова, но улыбка уже была холодной. — Циркачи.
— В смысле? — Линёв посмотрел на неё, и в этот момент ему показалось, что он видит не коллегу, а кого‑то чужого — кого‑то, кто смотрит на мир через прицел.
Киностудия «Ленфильм».
Склад кинокомпании «Максим» — убогий алтарь киношной нищеты, где Рощин Максим Алексеевич был одновременно владельцем, директором, режиссёром и… был счастлив этим. Хозяйство его состояло из двух старых двадцатитонных морских контейнеров, поставленных один на другой, будто два ржавых гроба, нагромождённых в акте отчаяния.
Чуть в стороне находился крошечный цокольный чулан в двухэтажном кирпичном здании — помещении, которое скорее напоминало могильник, чем рабочее пространство. Всё внутри было набито до отказа киношным хламом: искорёженные софиты, как вывихнутые конечности, мотки кабеля, похожие на удавов в предсмертной судороге, облезлые декорации, пыльные парики, ржавые штативы и груды бесформенного хлама, источавшего запах плесени, старого клея и чужих несбывшихся амбиций.
Рядом стоял полупустой грузовой автомобиль. Его почти разгрузили два молодца азиатской внешности. Ими руководил Сан Саныч — худой, высокий, жилистый мужчина лет под шестьдесят, в старой кепке, из-под которой сверкали голубые глаза острые, как осколки бутылочного стекла. Взгляд его пронизывал насквозь: он знал здесь всё — каждую железяку, каждый проводок, каждую гайку.
Базин Антон Александрович — молодой директор соседней киностудии, существо с лицом вечного должника и улыбкой человека, который уже раз десять продавал собственную совесть, — наконец-то вернул инвентарь. Тот самый, что брал в долг, чтобы предъявить его ревизорам телевизионной компании и выудить у них хоть какие-то фонды на съёмки — всё равно чего, — лишь бы платили.
— Антоша, друг мой, — не дай бог, конечно, — Рощин был в своём репертуаре: особая небрежная вальяжность, голос бархатный — с привкусом навоза. Он общался с жуликоватым коллегой, как кот с мышью, которую решил не сразу съесть. — Ты не вернул мне то, что брал… а привёз чьё-то чужое. И, что трогательно, немного больше. Но я иду тебе навстречу. Потому что хочу помочь. И беру это.
— Макс, мы в расчёте, — подвёл черту Базин, стараясь звучать твёрдо, хотя голос слегка дрожал, как у человека, которого только что вынули из петли.
— Разумеется. Но, пожалуйста, имей в виду, Антоша… — Рощин сделал многозначительную паузу, от которой, казалось, время замерло. Он кивнул в сторону склада, где привезенный хлам нашел своё место и нового хозяина. — Если кто-то заявит на это свои права… я соглашусь с ними. И ты снова мне будешь должен.
— Не заявит, — отрезал Базин, но в глазах мелькнула тень сомнения.
— Всё может быть. Так мы договорились?
— Договорились, — выдавил коллега.
— Прекрасно! Приятно иметь дело с деловым человеком, — Рощин улыбнулся. Улыбка его была широкой, зубастой, почти плотоядной — улыбкой человека, который только что проглотил чужую удачу и теперь облизывается. — Сейчас ты покормишь нас с Лидочкой обедом в буфете… и мы в расчёте.
Базин, Рощин и его ассистентка — соблазнительная, молчаливая тень с глазами, полными покорности, — направились к главному зданию «Ленфильма».
Закрытый ресторан
Вечер. Каменный остров.
Шикарный ресторан без окон, без рекламы, без вывески — место, куда попадали только особые гости. Изысканная атмосфера состояла из запаха дорогого табака и духов; приглушённой музыки и обрывков фраз. Вдали от сцены, в полумраке между массивными колоннами, за накрытым белоснежным столом сидели двое.
Сидор и Тимофей. Оба — авторитеты. Оба — волки, давно научившиеся улыбаться друг другу.
Они мирно вели беседу. Слишком мирно.
— Ты, Тимофей, обращайся, если помощь нужна, — мягко произнёс Сидор, крутя бокал между пальцами. — Мы люди не чужие. Одно дело делаем.
— Сидор, ты знаешь… я свои дела решаю сам, — ответил Тимофей ровно, почти лениво. — А за предложение — спасибо.
— Дело-то наше общее. А в Петербурге ты недавно… всего несколько лет. Вместе легче справиться с бедой.
— Нормально у меня всё. Под контролем.
Сидор слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то невидимому.
— Это хорошо… Значит, напутали мои парни. Значит, перестраховались. МЧС, говорят, тебя в заливе искало. Полиция морская выезжала.
Тимофей не моргнул.
— Вот он я… Но за заботу — спасибо.
Он пристально смотрел в глаза Сидору. Уже мысленно включал его в круг подозреваемых. Уже чувствовал, как холодная игла подозрения входит между лопаток.
Сидор помолчал с минуту, не отводя взгляда.
— Пока… незачто.
Пауза стала тяжёлой, почти осязаемой.
— Недавно Кузьма заезжал… Знаешь его?
— Знаю. Наш человек, — ответил Тимофей, не моргнув.
Напряжение за столом росло.
— Точно. Так вот… — Сидор говорил медленно, будто отмеряя каждое слово. — Домик у него на острове в Ладоге. Хороший дом. Рыбачить он любит. Уединение.
— Не моё, — спокойно произнёс Тимофей, всё ещё не понимая, куда ведёт разговор.
— Разумеется. Каждый развлекается по-своему. Но сейчас не об этом.
Сидор чуть подался вперёд.
— Как-то зашёл он в свой сарайчик… А сарайчик у него крепенький. Кто-то дверку подпёр. И поджёг.
Он остановился.
Авторитеты смотрели друг другу в глаза — долго, молча, безжалостно. Оба уже знали правду. Один из них был на взводе. Воздух между ними дрожал.
— Двенадцать миллионов долларов… — вдруг тихо, почти шёпотом произнёс Сидор.
Тимофей резко дёрнулся вперёд — мышцы напряглись, готовые к прыжку.
Но Сидор осадил его одним только взглядом. Свирепым. Холодным. И тихим, ядовитым шипением:
— Шшшшш… Сядь. Не делай глупостей.
Пауза.
— Твой вывод — ошибка. Ошибка, которая может стоить жизни…
Он сделал ещё одну паузу, давая словам осесть.
— Кто-то ловко грабит людей. Уважаемых людей. Сумма всегда одна — двенадцать миллионов долларов… или евро. Нужно его поймать.
Тимофей выдохнул. И выдал себя окончательно.
— Я поймаю его.
Сидор чуть улыбнулся — странно, почти одобрительно.
— Вместе найдём. И спросим. Важна вся информация. До мелочей. Тебе стоит рассказать моему человеку о том, что с тобой произошло.
Он выдержал взгляд.
— Ты готов?
Тимофей кивнул. Медленно. Тяжело.
— Готов.