Киностудия «Ленфильм»
Ближе к вечеру территория «Ленфильма» уже начинала походить на слегка уставший муравейник — темп снизился, движения замедлились. И только один трудяга не находил себе места, метаясь из одного строения в другое, из одного помещения в третье.
Максим Алексеевич Рощин — директор киностудии «Максим» и режиссёр в одном лице — уже который раз обошёл павильоны, кабинеты, коридоры, мастерские и даже буфет. В буфете, правда, надежды было мало: Бендюрин там появлялся разве что затем, чтобы презрительно покоситься на сосиски в тесте и потребовать что-нибудь «поизящнее». Телефон капризного актёра упорно молчал.
Лицо режиссёра пылало густым, почти театральным румянцем. Походка стала дёрганой, нервной, будто под каждым шагом кто-то тихонько дёргал невидимые ниточки. Сегодня ночью должны были снимать крупные планы с главными героями — куда входил и Иннокентий Бендюрин.
Сорок пять человек съёмочной группы уже готовились превратиться в единый, хорошо смазанный механизм. А одна из главных шестерёнок этого механизма куда-то испарилась.
«Сорок пять человек… и один напыщенный индюк», — думал Рощин, и от этой мысли у него слегка дёргался глаз. Он бы с истинным, почти религиозным наслаждением заменил этого павлина в человеческом обличье на кого-нибудь более покладистого и профессионального.
Но Изольда Андреевна — куратор с НТС, женщина с голосом, способным резать стекло, и с кошельком, способным открывать любые двери, — влюбилась именно в Бендюрина. Влюбилась так основательно, что именно его и поставила на одну из главных ролей очередного боевика, и именно она нашла на этот сериал деньги. Нормальная, в общем-то, киношная жизнь.
Рощин набрал номер ассистентки Лидочки — у Лидочки ничего. Тогда он с надеждой вспомнил о Картохине — том самом человеке, который всегда выручал, подменяя на съёмках Бендюрина и прочих капризуль. Но Картохина он сам же отпустил в отгулы. Да и крупные планы… Нет, Картохин сегодня бы не спас.
Зазвонил телефон. Рощин ответил:
— Нет, Изольда Андреевна. Ищем, — произнёс Рощин голосом человека, который пытается улыбаться в трубку, пока внутри у него всё медленно закипает. — Я тоже не могу дозвониться. Да… я-то тут причём? Найдётся, никуда не денется… да-да-да, до связи.
Разговор с богатой и весьма решительной дамой оставил после себя странный, чуть ли не мистический осадок. Тут же родилась нелепая мысль и Рощин, уже почти без надежды, набрал номер Линёва.
Тот ответил почти сразу.
— Михаил Аркадьевич… Миша, друг мой, есть минутка? Ради всего святого прости за дурацкий вопрос… ты Бендюрина случайно не арестовывал? Откуда я знаю, за что… Пропал. Да, ищем. Понял. До связи.
Повесив трубку, Рощин ещё раз оглядел пустеющий двор киностудии. Вечер сгущался. Где-то там, в неизвестности, существовал актёр Кеша Бендюрин. А здесь, на земле, оставался один очень красный, очень взволнованный режиссёр, у которого начинало слегка потряхивать от одной только мысли: а вдруг этот индюк и правда куда-то делся… по-настоящему.
Квартира на Петроградке
После звонка Рощина в голове следователя внезапно, будто по тайному сигналу, ожил его внутренний сыщик — тот самый, что всегда брал ответственность в свои руки, словно старый верный пёс, наконец-то услышавший запах дичи.
Капитану вдруг — ни с того, ни с сего, будто неведомая сила подтолкнула локтем — захотелось увидеть сценариста Яшу и поговорить с ним. О чём именно — он ещё не знал, но чутьё, это капризное и слегка насмешливое существо, настойчиво шептало: надо.
Линёв отыскал в телефонном справочнике Якова Голдсмана, позвонил и… напросился на чай. Прежде отправил старшего лейтенанта Грач — которая уже успела стать его тенью — в штаб УВД за аналитической справкой, а затем и в отдел финансового контроля за консультацией.
Далеко ехать не пришлось: Голдсманы жили на Петроградке. Старый фонд, зданию почти двести лет — высоченные потолки, огромные окна, печные трубы, шикарная парадная, лепнина, чугунные кружева вдоль лестничных маршей… Видимо, совсем недавно здесь произвели ремонт, и дом ещё слегка прихорашивался, будто пожилая дама после визита к парикмахеру.
Линёв поднялся на второй этаж и нажал кнопку звонка у нужной двери. Её открыл сам хозяин — и приветствовал гостя с той тёплой, чуть театральной радостью, какая бывает у людей, привыкших к сценам:
— Соня, иди скажи здрасти хорошему человеку — он уже пришёл!
Яков улыбнулся капитану, протягивая тапочки:
— Миша, вот… Я рад вас видеть.
— Здравствуйте, Яков… извините, не знаю вашего отчества…
— Зовите меня просто Яков, а я вас буду называть по имени. Договорились?
— Хорошо, — Линёв улыбнулся в ответ, чувствуя, как домашняя атмосфера мягко обволакивает его, словно старый плед.
В конце коридора открылась дверь, и из неё вышла женщина в кофте оливкового цвета, которую украшала брошь овальной формы — будто маленькое, чуть надменное око. Она подошла ближе, взглянула на капитана, улыбнулась, выдержала небольшую, почти сценическую паузу и произнесла выразительно, словно диктор старого радио:
— Здравствуйте. Сейчас мы будем пить чай, как вы просили… с печеньем. Меня зовут София Львовна, а вы — Миша. Очень приятно.
— Здравствуйте, София Львовна, — ответил Линёв, переобуваясь в домашнее и чувствуя себя немного так, будто попал в доброжелательный, слегка гротескный спектакль.
Просторная кухня имела пять стен — будто решившая слегка нарушить геометрию ради уюта, — одно окно, выходящее во двор, большой стол по центру и всё, что полагается в подобных помещениях. С высокого потолка свисала роскошная люстра, похожая на застывший фейерверк. В целом место было уютным и располагало к разговорам… и не только о деле.
Софья Львовна начала накрывать стол к чаепитию. Капитан занял место ближе к выходу — привычка. Признаться, он не знал, с чего начать. Яков это понял и начал первым, слегка прищурившись, будто уже видел сюжет:
— Миша, вы правильно сделали, что пришли один. К сожалению, след вы ещё не взяли, но мне думается — вы на верном пути.
— Вы так думаете? — Линёву надо было что-то сказать.
— Главное, чтобы вы это сами чувствовали, — продолжил Яков. — Советчиков кругом полно, а ответственность несёте вы, а не они. Я знаю — вы умный человек и… — он сделал паузу, — может быть, из наших… — и вдруг осёкся.
Софья Львовна повернулась и взглянула на мужа строго, неестественно приподняв правую бровь — будто дирижёр, останавливающий оркестр одной только мимикой. Линёв, непривычный к такому обхождению, слегка заерзал на стуле. Яков понял, что сказал лишнее, и продолжил уже без еврейских витиеватостей, но всё равно с особой мягкостью:
— Михаил, сейчас следите за моей мыслью — я буду излагать. Надо полагать, что исполнение преступных актов было безупречным, иначе вы бы сюда не пришли.
Капитан кивнул. Софья Львовна поставила на стол чашки с чаем, розетки с вареньем, печенье и объявила:
— Приятного аппетита! Не буду вам мешать.
— Соня, прошу тебя — останься. Мне сейчас нужно вдохновение, а без тебя его нет, — Яков посмотрел на жену слегка восторженно, словно на музу, которая только что спустилась с потолка.
— Хорошо. Я остаюсь, если это поможет Михаилу, — ответила София.
Линёв кивнул. Яков продолжил, уже входя в кураж:
— Актёры, то есть преступники, сыграли великолепно и, видимо, не раз. Так?
— Так, — ответил капитан.
— Отлично! Кто эти люди? — сценарист расправил плечи. — Творческие личности? Нет. Обычные преступники? Скорее нет… те и другие оставили бы какие-то следы. Поздравляю вас, Михаил! Вы имеете дело с профессионалами высшего класса. Первое! — Яков начал загибать пальцы, — они дисциплинированы. Второе: решительны, бесстрашны и физически хорошо подготовлены. Признайтесь, вы думаете так же?
— В общем, да… — неуверенно ответил Линёв.
— Хорошо. Вы на верном пути, — Яков улыбнулся и продолжил в своём фирменном стиле: задал вопрос — сам же и ответил. — У них есть руководитель? Разумеется. Кто он?
— В смысле? — не понял вопроса Линёв.
— Он из тех ребят или другой?
Капитан молча смотрел, не зная, что ответить.
— Может, гибрид, — предположил сценарист. — Немного творческая личность и немного имеет такую же подготовку, как они. Поэтому, возможно, они его уважают и подчиняются. Руководитель из своих.
— Вполне возможно, — Линёв улыбнулся, и глаза у него загорелись: он понял, что пришёл точно по адресу.
— По жертвам ничего говорить не буду, — сказал Голдсман. — Могу только фантазировать, а это вас ещё больше запутает. Вариантов — великое множество. А вот об авторе мы можем поговорить весьма подробно, и это, возможно, станет той ниточкой, за которой вы пришли.
— Авторе? — Линёв потерял связь.
— Да, Михаил, об авторе. Или вы думали, эти… сорвиголовы сами придумывают эти пьесы… эти эпизоды? — Яков не мог сразу подобрать нужного слова. — Нет. Им это не под силу. Здесь нужен творческий полёт. Смертей много? — вдруг спросил он.
— Ни одной, пока… — ответил капитан.
— Да, и он наслаждается своим творчеством, — Яков добродушно улыбнулся и закатил глаза, словно видел невидимый занавес. — Он чувствует себя богом. Вершителем!
— Яша, спустись на землю, — мягко попросила его Софья Львовна.
— Да-да-да, простите, Михаил, может быть, я излагаю не совсем понятно? — Яков виновато взглянул на капитана.
— Нормально, — ответил тот.
— Так вот, об авторе, — Яков выпрямился и стал серьёзным. — Он обязательно есть — без него никак. Актёров, то есть исполнителей, может быть сколько угодно, а автор в этой пьесе один… и это женщина.
— Как — женщина? — Линёв чуть поперхнулся горячим чаем.
— Яша, тебе ещё чаю налить? — жена тоже слегка удивилась такому повороту.
— Спасибо, у меня есть, — Яков улыбнулся ей и снова обратился к капитану. — Михаил, вы, будучи следователем, знаете много преступных схем и дел… могли бы написать детектив?
— Думаю, нет, — ответил капитан.
— Вот, и это нормально. Миша, я просто хочу, чтобы вы сами пришли к такому выводу. Вам кто больше нравится: Агата Кристи или Конан Дойль?
— Я не думал об этом…
— У женщин в детективах больше мелочей, мягче повествование, они менее кровожадны, и главное для нас — преступления в их книгах несколько нелепы, чересчур сложны. У авторов-мужчин всё проще: пришёл с топором, тюкнул старуху по голове и забрал денюжки. Есть свидетель — убрал и его.
— Согласен, но это не факт. И что это нам даёт? — спросил Линёв.
— Вы знаете, Миша, — Яков будто не услышал вопроса, — я совсем не удивлюсь, если специально для неё — для автора — снимается сцена насилия на видео.
— Но все жертвы живы… — Линёв снова потерял нить рассуждений.
— Это хорошо, но в данном случае не важно. Почему? Потому что каждому автору хочется, чтобы его произведение было поставлено на сцене или в кино. Каждому! А её пьесы проигрываются в жизни — без зрителей! Фатально.
— Что? — не понял Михаил.
— Да, без зрителей это нехорошо, — София Львовна покачала головой и взглянула на гостя с лёгкой, почти материнской грустью.
— Вот, Миша, Соня подтвердит. Она настоящая актриса из Михайловского. Вы любите Михайловский? — спросил Голдсман.
— Мне нравится, но какое это имеет значение? — Линёв слегка тормозил.
— Сейчас — никакого. Но в жизни это нужно, — Яков улыбнулся и задумался. — Мне кажется, я знаю, как вам помочь… Будьте так добры… давайте встретимся здесь дня через два. Мне нужно немного подумать.
— Яша, с тобой всё в порядке? — спросила жена.
— Да-да, спасибо, Сонечка, спасибо, милая. Ещё чаю? — Голдсман обернулся к Михаилу.
— Нет, спасибо, я пойду. Спасибо за чай, — Линёв понял, что пора уходить, и чувствовал: зашёл он точно не зря.
С гостем попрощались и проводили за дверь. Линёв вышел из парадной, сел в свою старенькую «тойоту» и ещё какое-то время сидел молча, обдумывая слова Голдсмана — эти странные, чуть гротескные, но удивительно тёплые слова, будто кто-то мягко повернул в его голове ещё одну, доселе скрытую шестерёнку.
Особняк криминального авторитета.
Полночь.
Тусклый синий свет от монитора ноутбука, стоящего на массивном дубовом столе вырисовывал в густой тьме кабинета мрачные черты лица криминального авторитета. Сидор неподвижно сидел в своём тяжёлом кресле и смотрел в экран. Сигара в его пальцах давно погасла, превратившись в холодный пепел. На дне квадратного хрустального штофа оставалось всего несколько янтарных капель любимого виски — горьких, как он любит.
Из динамиков ноутбука рвались, срываясь на фальцет, истеричные мужские голоса:
— За что?! Я ни в чём не виноват, я вам всю правду рассказал… это не по-человечески! Я буду жаловаться…
— Простите меня, я больше не буду! — перебивал его голос помоложе, звонкий и отчаянный. — Вы только скажите — я всё сделаю! Только скажите что! С кем надо переспать? Я готов! Пол и возраст значения не имеют…
— Да, я продавал инвентарь, — снова врывался первый. — Я честно расскажу кому и за сколько. Да, и деньги казённые прогуливал… я подлец, мерзавец — сознаюсь!
— Это всё Рощин, падлюка! Это он меня ненавидит. Фигляр! Я всё расскажу… Всё!
— Да-да, Рощин и ещё многие… кто вас интересует? Я готов сотрудничать… давайте поговорим, как культурные люди, в культурном месте… но можно и здесь!
Сидор резко захлопнул крышку ноутбука. Щелчок прозвучал в кабинете, как выстрел. Минуту он смотрел в пустоту — глаза пустые, почти мёртвые. Потом едва слышно произнёс:
— Валерий Валерьевич.
Консильери вошёл через минуту, будто уже ждал за дверью.
— Смотришь эту дрянь?
— Смотрю.
— Плохо, Валерий Валерьевич. Скверная работа, — голос Сидора был тихим, но твердым. — Нам впарили мелкого жулика и альфонса вместо того, кто нужен. Что в городе?
— Ищут «светлого». Его пассия — известная медийная личность.
— Этого ещё не хватало… — Сидор медленно провёл ладонью по лицу. — Почему у него бланш под глазом? Я же говорил — их не трогать.
— Они между собой подрались.
— Дурдом… — произнёс он почти шёпотом, и в этом слове прозвучала усталость человека, который слишком долго держит в руках слишком много нитей. — Кто такой Рощин?
Консильери достал телефон, быстро листал, нажимал. Наконец протянул экран. Сидор взял телефон, посмотрел на фотографию — и на губах его медленно, почти ласково, появилась улыбка.
— Максим… постарел. Знаю я его. Лет десять назад… нет, больше. Тогда было модно кино снимать…
Он вернул телефон.
— Завтра его навестим. Узнай, где он и чем дышит.
— Сделаем. А что с этими?
— Вышвырнуть. И подальше от Петербурга. Меня от них тошнит.
— Сделаем.
— Только не переусердствуйте… знаю я вас.
— Сделаем.
— Ступай. Мне нужно подумать.
Консильери вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.
Сидор поднялся. Подошёл к стеклянному шкафу, открыл хьюмидор и достал длинную сигару с золотым бантом. Чиркнула спичка. Огонёк дрогнул, осветив на миг тяжёлые черты лица, и погас. Он закурил, сделал глубокую затяжку. Потом взял со стола небольшой пульт и нажал кнопку.
Тяжёлые болотного цвета шторы у дальней стены медленно, почти торжественно разошлись в стороны, открывая огромный аквариум.
Сидор подошёл к стеклу и замер, словно наткнулся на невидимую стену.
Из густой, почти чёрной воды на него смотрели десятки пар глаз. Не просто смотрели — прожигали. Хищные пасти медленно, едва заметно раскрывались и смыкались, будто пробовали воду на вкус… будто уже чуяли кровь.
Свет ламп дрожал, и тени тварей ползли по стеклу, вытягиваясь, удлиняясь, пытаясь выбраться. Одна из них — длинная, с перепончатыми отростками — ударила мордой о стекло с такой силой, что аквариум дрогнул. Звук был глухой, влажный, как удар сердца о рёбра. Сидор не отшатнулся. Он смотрел. А твари смотрели в ответ — голодные, древние, слишком умные для обычных рыб.
В комнате стало тихо. Даже тиканье часов где-то на стене исчезло. Только тихое бульканье фильтров да едва слышный скрежет коготков (или зубов?) по стеклу. Воздух сгустился, стал тяжёлым, солоноватым, как перед штормом в открытом море.
Сидор чувствовал, как по затылку ползёт холод — не от воды, а от взглядов. Тех самых, что сейчас выжидали. Ждали сигнала. Ждали разрешения. Он знал: сегодня они не просто плавают. Сегодня они слушают. И скоро услышат то, после чего уже ничто не будет прежним.
Телефон на массивном дубовом столе вдруг ожил. Мелодия — низкая, тягучая, будто чужой голос шепчет из-под воды — разрезала тишину комнаты. Сидор медленно отвёл взгляд от аквариума. Твари за стеклом замерли все разом. Десятки глаз перестали моргать. Пасти застыли полуоткрытыми. Даже пузырьки воздуха будто затаили дыхание.
Он подошёл к столу. Каждый шаг отдавался гулким эхом, словно пол под ним стал тоньше, а под половицами уже плескалась чёрная вода. Пальцы легли на холодный корпус телефона. Экран вспыхнул ядовито-белым светом, выхватывая из темноты его лицо — напряженное, с расширенными зрачками.
Сообщение было коротким.
«Двенадцать миллионов долларов».
Ниже — длинная цепочка реквизитов. И ссылка. Чёрная, как пустой глаз.
Сидор не моргал. Цифры горели на экране, отражаясь в зрачках. За его спиной в аквариуме что-то тяжело ударилось о стекло. Потом ещё раз. И ещё. Ритмично. Настойчиво. Словно твари тоже прочитали цифры и теперь отсчитывали что-то своё.
Он провёл большим пальцем по экрану, открывая ссылку. Комната словно стала меньше. Воздух потяжелел. А из глубины аквариума донёсся тихий, влажный звук — очень похожий на смех.
Глава 9 >>>