Ночь в городе была сырой и равнодушной. Она смотрела на людей тысячами глаз — камер, окон, зеркал заднего вида.
Фома Сергеевич Кравцов не замечал ни одного из них. Он шагал через свою жизнь, как через хорошо освещённую сцену: тяжёлый, уверенный, привыкший, что мир подстраивается под его шаг. Утром его видели у бизнес-центра — чёрный Maybach, двое молчаливых телохранителей, короткий кивок охране на входе. Днём — на стадионе, где вручали кубок его команде: он улыбался с трибуны, поднимая руку, и вспышки камер телефонов отражались в его дорогих часах. Вечером — ужин в «Венеции» — в собственном ресторане, где его уже ждал привычный столик у окна. А глубокой ночью — тёмный вход в заведение на окраине, где девушки знали его имя и предпочитали не задавать вопросов.
Кто-то фиксировал каждый отрезок этого дня.
Невидимый объектив ловил его лицо крупным планом: жёсткую складку между бровей, нервный тик в уголке глаза, который Фома научился прятать ото всех. Другой объектив записывал звук — тяжёлые шаги по мокрому асфальту, обрывки телефонных разговоров, низкий смешок, когда он выходил из борделя. Третий просто следил за маршрутами: где остановился, сколько пробыл, с кем встретился, в каком настроении уехал.
Никаких лиц. Никаких фигур в кадре. Только Фома — и чьё-то пристальное, холодное внимание, которое обволакивало его, как второй воздух.
Он не чувствовал этого взгляда. Пока.
Ресторан «Венеция» уже закрывался.
Последние посетители расходились. Фома допил виски, бросил салфетку на стол и поднялся.
— В туалет, — бросил он охране.
Один из телохранителей сделал движение следом, но Фома остановил его лёгким жестом. Привычка. Он всегда ходил один.
Дверь мужского туалета закрылась за ним.
Через несколько секунд раздался приглушённый звук удара. Тело тяжело осело на кафель. Чёрный ход ресторана открылся бесшумно. Две тени вынесли тяжёлого бизнесмена наружу и растворились в переулке. Ни лиц, ни голосов. Только профессиональная тишина.
Фома очнулся на полу собственного ресторана.
Свет был выключен. Только синие аварийные лампы заливали зал мертвенным холодом. Запах крови перебивал даже аромат дорогой еды. Два его телохранителя лежали у барной стойки — аккуратные пулевые отверстия во лбу, глаза открыты.
Перед Фомой стояли трое в масках. Один держал планшет.
— Двенадцать миллионов долларов, — спокойно произнёс искажённый голос. — Прямо сейчас. Или умрёшь медленно, Фома Сергеевич. Очень медленно.
Фома посмотрел на трупы своих людей. Потом на ствол, направленный ему в лицо. Пальцы дрожали, когда он открывал приложение банка, но голос остался твёрдым:
— Перевод готов.
Деньги ушли за сорок секунд.
— Хороший мальчик, — почти ласково сказал голос.
Новый удар по затылку. Мир погас.
Утро. Кабинет следователя.
Фома сидел, ссутулившись, в дорогом костюме, ворот светлой рубашки расстегнут. Синяк на виске уже наливался тёмным. Голос его звучал ровно, почти скучно:
— Ничего не видел. Вырубили в туалете. Очнулся — ребята мертвы. Предъявили сумму. Я перевёл. Потом снова вырубили.
Капитан Линёв долго молчал, постукивая ручкой по краю стола. Звук был ровный, раздражающий, как метроном.
— Двенадцать миллионов за одну ночь, — наконец произнёс он. — И вы даже не пытались торговаться?
Фома впервые поднял глаза. В них плескалось что-то странное — не страх и не ярость. Скорее, мрачное, почти профессиональное уважение к чужой работе.
— Тот, кто это сделал… настоящий профи. Холодный и безжалостный. Поверьте мне, я в людях разбираюсь. Пошёл пописать — бац. Очнулся — ребята мертвы. Деньги отдал. А деньги… что деньги. Жаль, конечно. Только мертвому они мне зачем?
Линёв подался вперёд, положив локти на стол.
— Вы думаете, это кто-то из своих?
Фома криво усмехнулся и посмотрел куда-то мимо следователя — в пустой угол кабинета, где, казалось, таилась невидимая камера.
— Я думаю, капитан, что все мои люди убиты… остальные — конкуренты или враги. Друзей я не имею.
— А компаньоны? Подельники?
— Нет у меня никаких подельников.
— А Сиротин Илья Андреевич? Или Сирота, как вы его кличете?
— Ильюшка… — Фома покачал головой. — Нет-нет, мы друзья детства. Исключено.
Линёв кивнул, будто и не ожидал другого ответа. Взял трубку внутреннего телефона и спокойно сказал:
— Пригласите, пожалуйста.
Дверь кабинета открылась.
В комнату вошли двое. Крепкие, мордастые, в тех же костюмах, что были на них вчера вечером. Живые. Невредимые. Один даже жевал жвачку.
Кравцов обомлел. Кровь отхлынула от лица, руки вцепились в подлокотники кресла так, что побелели костяшки.
— Фома Сергеевич, — добродушно прогудел мордастый здоровяк, — куда ж вы делись-то? Мы ждали-ждали…
— Мы думали, вы уехали, — добавил второй, глядя на шефа преданными телячьими глазами.
— Куда?.. Кто… — Кравцов потянулся к графину с водой, схватившись за сердце. Пальцы дрожали так сильно, что стакан звякнул о край.
Линёв молча налил воды и подал ему. Фома схватил стакан обеими руками и выпил жадно, проливая на подбородок. Когда он поставил пустой стакан обратно, лицо его было белым, как свежая штукатурка.
Следователь наблюдал за ним с холодным интересом, не пропуская ни одной детали: расширенные зрачки, капли пота на висках, судорожное движение кадыка.
В кабинете повисла тяжёлая, звенящая тишина.
Фома медленно перевёл взгляд с живых телохранителей на Линёва. В его глазах теперь читался не просто шок. В них поселился страх — настоящий, глубокий, животный.
— Что… это значит? — хрипло выдавил он.
Линёв откинулся на стуле и тихо, почти дружелюбно ответил:
— Это значит, Фома Сергеевич, что вчера вечером в вашем ресторане никого не убивали. И, похоже, вы — единственный, кто этого не знал.
У Фомы закатились глаза. Тело обмякло, и он тяжело сполз со стула на пол.
Интерьеры киностудии «Ленфильм».
Длинный, гулкий коридор с высоким потолком и вечным запахом пыли, старого дерева и свежей краски.
По коридору быстрым, нервным шагом идет мужчина средних лет — полноватый, с заметной залысиной и усталыми мешками под глазами. Максим Алексеевич Рощин, режиссёр-постановщик, спешил так, будто опаздывал на собственную премьеру.
За ним, цокая каблуками, бежала молодая брюнетка с папкой в руках.
— Максим Алексеевич! Максим Алексеевич!
Рощин резко остановился и развернулся к ней.
— Ну что тебе, Шотова? Что ты всегда кричишь, как на вокзале? Что ты орешь, будто тебя режут? Я глухой, по-твоему?
Девушка подбежала ближе, перешла на быстрый шёпот, почти на выдохе:
— Максик… Бендюрин опять напился.
Рощин замер. На секунду его лицо стало совершенно пустым, а потом исказилось гримасой отчаяния.
— Ну и хорошо… ну и на здоровье, — начал было он, но вдруг осёкся. Глаза расширились. — Как это — напился?! Что опять?! А кто же сниматься будет?!
Шотова только развела руками.
Максим Алексеевич выругался сквозь зубы, резко развернулся и почти побежал в обратную сторону. Ассистентка бросилась следом, едва поспевая.
— Сколько раз я ему говорил: после съёмок — пожалуйста, хоть вусмерть! Но не перед съёмочным днём! У нас сегодня ночная смена, а он…
Рощин возмущался. Он шёл, тяжело дыша, и в голове его уже крутились варианты: кого ставить вместо Бендюрина, как переснимать сцены, сколько это будет стоить и кто, чёрт возьми, снова споил этого чёртова актёра.
Палата VIP-отделения городской больницы.
Белые стены, приглушённый свет, запах лекарств и чистоты.
Фома Сергеевич Кравцов полусидел на кровати, бледный, с огромным синяком на виске и капельницей в вене. Глаза его горели злостью.
Дверь открылась. В палату вошла женщина — ухоженная, в дорогом пальто, с встревоженным лицом.
— Фомочка, милый… — начала она, протягивая руки.
— Ты где шлялась, сука?! — заорал он так, что дрогнули стёкла. — Я тут чуть не сдох, а ты, мразь, где была?! Опять по салонам и подружкам?! Я тебе что говорил?! Должна быть на связи двадцать четыре часа!
Женщина замерла, как от пощёчины. Губы задрожали.
— Я… я была у мамы… телефон разрядился…
— У мамы она была! — передразнил Фома, брызгая слюной. — Пока меня грохнуть хотели, эта тварь у мамы сидела! Вон отсюда! Вон, я сказал!
Он схватил со столика стакан и с силой швырнул в стену. Женщина всхлипнула и быстро вышла, закрыв за собой дверь.
Фома тяжело дышал, хватаясь за сердце.
Не прошло и минуты, как в палату вошли два его телохранителя — те самые, «воскресшие». Оба выглядели виноватыми и напряжёнными.
— Шеф… — начал было мордастый.
— Вы где были, уроды?! — взорвался Фома, пытаясь сесть ровнее. — Я вам за что бабки плачу, скоты?! Меня в собственном ресторане вырубили, как последнего лоха, а вы, два дебила, даже не чухнулись! Я вас, дармоедов, на куски порву!
— Фома Сергеевич, мы…
— Заткнись! — рявкнул он. — Найти мне этих сук! Всех! Переройте весь город, но найдите! Я их лично в асфальт закатаю! Чтобы через неделю лежали у меня в подвале, понял?! Выполнять, мрази!
Телохранители молча кивнули и попятились к двери.
В этот момент на прикроватной тумбочке зазвонил телефон. Фома бросил взгляд на экран — и мгновенно изменился в лице. Злость исчезла, как по щелчку. Он сделал глубокий вдох, поправил одеяло и только после этого ответил, сладким, почти подобострастным голосом:
— Алло… Да, Виктор Палыч… Конечно, узнал… Нет-нет, всё в порядке, мелкая неприятность… Да, слушаю внимательно… Конечно, сделаем… Нет, помощь не нужна, сами справимся. Как скажете, Виктор Палыч… Будет исполнено в лучшем виде…
Он говорил, улыбаясь в пустоту, хотя глаза оставались холодными и злыми.
Разговор длился недолго. Когда Фома нажал отбой, улыбка мгновенно сползла с его лица. Он долго смотрел в одну точку, сжимая телефон так сильно, что хрустнул пластик.
Районное УВД.
Кабинет начальника. Тяжёлые тёмно-зелёные шторы до пола, массивный стол и запах старого дерева.
— Так, товарищи, совещание закончено. Идите работайте, — объявил седовласый крепкий мужчина, сидевший во главе стола.
— Линёв, останься. Сотрудники молча поднялись и вышли. Когда дверь закрылась, в кабинете стало тихо.
Капитан Линёв сидел, глядя на чёрную папку, лежавшую перед ним. Полковник Степан Васильевич Каравай встал из-за своего стола, обошёл его и тяжело опустился на стул напротив следователя.
— Что там у тебя с этим рестораном? То убийство, то нет. Ромашка какая-то. Что говорит этот… пострадавший?
— Чертовщина, Степан Васильевич, — спокойно ответил Линёв. — Все живы-здоровы. В ресторане полный порядок. Кроме показаний Кравцова — ничего.
— А деньги с его счёта?
— Проверяем. Он переводил с зарубежного. Кому, зачем и переводил ли вообще — пока неясно.
Полковник хмыкнул, откинулся на стуле и почесал подбородок.
— Действительно, что-то новенькое. А что у нас вообще есть на Кравцова?
— Ничего особенного. В прошлом был связан с криминалом, сейчас всё чисто. Может, где-то и есть хвосты, но это точно не по нашей части.
— Съезди к нему, поговори. О друзьях-товарищах, о прошлом, о зарубежном счёте. Глядишь, и дело можно будет закрыть. Состава-то нет. Работай.
— Слушаюсь, — по-военному ответил Линёв, встал и вышел из кабинета.
Чёрный Maybach мягко подкатил к шлагбауму. Барьер поднялся без звука. Машина въехала на небольшую охраняемую территорию и остановилась на парковке перед солидным невысоким зданием.
В салоне двое телохранителей Кравцова продолжали разговор.
— Кого искать-то будем? — проворчал один. — Ветра в поле…
— Что мы, сыщики, что ли? — поддержал второй.
— Но босс приказал найти.
— Значит, найдём.
— А к Сидору зачем приехали?
— Ты знаешь, кого и где искать?
— Нет.
— Вот и я нет. А Сидор знает.
— Точно. Сидор — голова. Он всегда знает.
Парни одновременно открыли двери и вышли из машины. Два крепких силуэта направились к входу в здание, где, по слухам, можно было решить почти любую проблему — если, конечно, хорошо заплатить.
Интерьеры киностудии «Ленфильм».
Небольшая комната с потрёпанным диваном и старым фикусом в деревянной бочке.
На диване развалился крепкий симпатичный блондин лет тридцати. Пуговицы модной рубашки были расстегнуты, открывая загорелую крепкую грудь. Он держал телефон у уха, лениво улыбался и что-то тихо, почти нежно бормотал в трубку.
Дверь с грохотом распахнулась. В комнату влетел вскипевший Максим Алексеевич Рощин. Набрав воздуха в лёгкие, он заорал:
— Как ты мог?! Ты же обещал! Ты же клялся-божился! Я тебе верил! Как ты мог?!
Блондин на диване лишь усмехнулся, включил громкую связь и поднял телефон вверх. Из трубки раздался холодный, властный женский голос:
— Рощин, прекратите истерику!
Режиссёр вздрогнул, будто его ударили током, и невольно сделал шаг назад.
— Но Изольда Андреевна… Изольдочка Андреевна… нам же снимать сегодня… у нас смена… съёмка…
— Ничего, выкрутитесь. Не впервой. И помните, кто вам бюджеты выбивает.
— Я помню… помню… — пробормотал Рощин, сжимая кулаки.
— Ступайте. Идите и работайте.
Рощин прикусил нижнюю губу так сильно, что побелела кожа. Он попятился к двери, вышел и тихо прикрыл её за собой. В коридоре его ждала Шотова с широко открытыми глазами.
— Ну, Шотова… — прошипел Рощин, глядя на неё с бессильной яростью.
— Где Картохин?
— В шестом павильоне…
— Ну, Картохин!
Они быстро зашагали по коридору в сторону шестого съёмочного павильона.
В просторном павильоне пахло пылью, деревом и нагретым металлом. Молодой худощавый, жилистый и сильно загорелый мужчина собирал электрический кабель в аккуратную бухту. Рядом с ним пожилой мужчина похожей комплекции возился с осветительным оборудованием.
Рощин подошёл резвым шагом и сразу обратился к молодому:
— Картохин, сегодня ты будешь нужен. Съёмка вечером у речного вокзала. Ты понял?
— Максим Алексеевич, я сегодня не могу, — спокойно ответил тот, не поднимая головы.
— Так, Картохин. Никаких «не могу».
— Я действительно сегодня очень занят.
— Серёжа, — Рощин почти взмолился, — ты нам нужен. Мы без тебя погибнем. Ты хочешь, чтобы мы погибли?
Сергей Картохин наконец выпрямился и посмотрел на режиссёра с лёгкой усталой усмешкой.
— Что, снова кого-то из актёров заменять?
— Да. Снова заменять. Что делать, Сережа? Мы кого-то заменяем, нас кого-то заменяет. Такова жизнь… — Рощин развёл руками. — Не опаздывай.
Он кивнул Шотовой, и они быстро ушли. Два электрика проводили их взглядами и молча вернулись к работе.
Палата VIP-отделения.
Фома Сергеевич Кравцов стоял у окна в больничной пижаме и тяжело смотрел на серый город за стеклом. Синяк на виске уже начал желтеть.
Дверь тихо открылась. Вошёл капитан Линёв.
— Доброго здоровичка, Фома Сергеевич, — спокойно поздоровался он.
Фома медленно обернулся.
— Нашли грабителей или так зашли… проведать?
— Ищем, — ответил Линёв. — И не только мы.
— В смысле? — мгновенно насторожился Кравцов.
— Ну как же… Ваши Быка и Жека, прошу прощения, Быков и Жекин, ваши «воскресшие» работники, сегодня с утра поехали к Сидору.
Фома изменился в лице.
— Как к Сидору?! Вот дебилы! Он же теперь меня зачмырит… Следите, значит? — Он впился взглядом в глаза следователю.
— Присматриваем, — кивнул Линёв. — За Сидором присмотр нужен. Он без присмотра не может, не умеет. А тут ваши объявились… А два плюс два мы складывать ещё не разучились. Поговорим?
— Не о чем нам разговаривать, — резко отрезал Фома. — Не было ничего. Привиделось мне. С головой что-то… Заявление заберу.
Линёв несколько секунд молча смотрел на него, потом слегка кивнул.
— Выздоравливайте, Фома Сергеевич.
Он повернулся и вышел из палаты.
Акватория у речного вокзала.
Вечер. У отдельно стоящего старого теплохода суетилась съёмочная группа — около сорока человек.
Сергей Картохин, одетый в чёрную одежду «спецназовца», бежал по верхней палубе, уворачиваясь от воображаемых пуль. Он красиво перемахнул через ограждение, прыгнул в тёмную воду Невы, вынырнул у кормы, схватился за толстую верёвку и ловко забрался обратно на борт.
— Стоп, снято! — громко крикнул Рощин.
Он повернулся к костюмерам и осветителям:
— Переоденьте Сергея. Ещё дубль.
Максим Алексеевич устало провёл рукой по лицу. Вечер был холодным, вода — ледяной, а съёмочный день только начинался.